Выполняется запрос

Умный муж для занятой женщины

Автор:
Матущенко Виктория Владимировна

«Моя жизнь с Бабелем была очень счастливой. Мне нра­вилось в нем все, шарм его был неотразим, перед ним нельзя было устоять. В его поведении, походке, жестику­ляции была какая-то элегантность. На него приятно было смотреть, его интересно было слушать, словами он меня просто завораживал, и не только меня, а всех, кто с ним общался. К Бабелю тянулись разнообразные люди, и не потому только, что он был человеком высокой культуры, великолепным рассказчиком, но и благодаря свойствам его характера. Женщины были в него влюблены и говори­ли: «С Бабелем хоть на край света». Бабель познакомил ме­ня со многими мужчинами: писателями, поэтами, кино­режиссерами, актерами, наездниками, но никто из них не мог сравниться с Бабелем.

Подкупало его отношение к женщине, желание ее воз­высить, как бы поставить на пьедестал. И я не думаю, что это относилось только ко мне. Его первая жена Евгения Борисовна, жившая во Франции начиная с 1926 года, так и не вышла замуж второй раз, хотя была очень красивой женщиной*.

Мы с Бабелем жили каждый своей жизнью; в нашей квартире не было общей спальни, у каждого была своя ком­ната. Так как я работала, режим моего дня отличался от его режима, у каждого были свои друзья, свой круг знакомых. Я могла пригласить в дом кого захочу, и Бабель никогда не делал мне замечаний, а иногда мог сказать: «Пригласите ве­чером такого-то, пока Вы будете поить его чаем, я на его машине съезжу по делам в издательство». Так как я очень дорожила общением с Бабелем, своих друзей и знакомых я старалась приглашать тогда, когда его не было дома.

Очень любил спрашивать: «Ну, кто Вас сегодня прово­жал домой?» И мог попросить: «Доведите его до объясне­ния в любви, мне очень интересно знать, как инженеры в любви объясняются». Он спрашивал меня о моих по­клонниках, знал всех и в шутку выдавал меня за них замуж, говоря: «За этого я Вас замуж не отдам, он оближет Вас всю и обслюнявит», а про другого мог сказать: «За него я Вас, пожалуй, могу выдать замуж, Вы ему нарожаете де­тишек, мы их посадим на кроватку, такие хорошенькие, чистенькие».

Я могла рассказывать ему и о моих успехах или неудачах в работе, а также о том, что мне кто-то сказал комплимент или объяснился в любви, на что Бабель начинал мне объ­яснять, почему я нравлюсь, перечисляя все мои достоин­ства.

Никаких серьезных сцен ревности никогда не было, и только однажды, когда он зимой очень простуженным вернулся из Киева или Успенского и сказал мне, что я ви­новата в его простуде, я удивилась. «Ночью представил се­бе Вас в чьих-то объятиях, и это было так ужасно, что я вскочил с постели и выбежал в тамбур вагона, где стоял, пока не остыл».

Разыграть сцену ревности с массой невероятных упре­ков он иногда себе позволял, но при этом было много сме­ха и сам он в конце концов хохотал.

Но если ему казалось, что мне понравился кто-то из его знакомых, он мог войти ко мне в комнату и сказать: «Ох, Нинуша, как мне надоел этот болван». И для меня этого было достаточно. В другой раз Бабель говорит: «Зашел вче­ра утром к такому-то домой, он встретил меня заспанный, в голубых подштанниках». И я уже этого человека не виде­ла иначе, как в этих подштанниках.

 

Наверное, пытаясь вызвать у меня ревность, Бабель однажды мне рассказал, что гулял по парку с молодой де­вицей, разговаривал с ней о разных московских новостях. Потом надолго замолчал, после чего добавил: «Не Вы»- Это мог быть и комплимент в стиле Бабеля. Однажды Бабель мне сказал: «Я люблю Ваше лицо, потому что оно изменчиво, иногда Вы — просто красавица, а иногда уродка!». А когда кто-то из гостей в разговоре спросил Бабеля: «Вы влюблены в Антонину Николаевну?» — Бабель отве­тил: «Я давно уже прошел это мелководье». Так сказать мог только Бабель.

Часто он просил меня петь ему песни и городские ро­мансы, которые пели в Сибири.[…]

Я считаю, что была плохой женой писатели. Я не броси­ла своей работы, была всегда очень занята и не могла по­могать Бабелю в его делах, не могла вместе с ним путешествовать по стране, часто не имела времени прини­мать его гостей так, как это обычно делали жены других писателей.

Наши совместные поездки в Киев или Одессу проис­ходили только во время моих отпусков. Лишь в выходные дни я могла присутствовать на обедах или ужинах, когда Бабель приглашал друзей или знакомых. Но я и не вмеши­валась в его дела, никогда не спрашивала, куда он идет; он сам мог сказать мне или не сказать. Бабель спасал меня от писательских жен, которые хотели привлечь меня для уча­стия в каких-либо мероприятиях. При Союзе писателей функционировал женский комитет, где жены писателей вели общественную работу. Если в Доме литераторов при Бабеле ко мне обращались с подобными предложениями, а я не знала, как отказаться, то он сейчас же вмешивался: «Она — инженер, работает с утра до вечера и не может при­ходить на ваши заседания» — и поспешно уводил меня. И вообще не хотел, чтобы я общалась с женами писателей. Он говорил: «Вы окружены гораздо более чистой мораль­ной атмосферой, чем наша писательская среда. Жены пи­сателей чаще всего фальшивы, перед зеркалом делают лицо, с которым надо выходить из дома. Знают, когда надо ругать Есенина и хвалить Маяковского, а когда — наобо­рот. Ужасно обращаются со своими мужьями, вмешивают­ся в их творчество и изменяют им».

 

Бабель любил жизнь во всех ее проявлениях, поэтому любил и вкусно поесть. Ел очень мало, но всегда наслаж­дался едой. Очень любил картофельный салат с зеленым луком, постным маслом и уксусом; от салата из помидор выпивал даже сок. Любил сам поджаривать репчатый лук ломтями и ел хлеб с таким луком, как бутерброд. Мог за­жарить и бифштекс, но это бывало редко, обычно в те дни, когда домашняя работница была выходная и когда уже не было Штайнера. При Штайнере у нас была вен­ская кухня, отличавшаяся обилием теста. К жаркому из мяса подавались не овощи, а кнели — крупные клецки в подливе. Часто делался мясной пирог, но не печеный, а сваренный на пару; пирог был сделан как рулет, разре­зался ломтями и поливался растопленным сливочным маслом. На десерт готовились макароны, которые посыпали молотыми грецкими орехами с сахарным песком и поливали маслом. Когда кто-то из друзей Бабеля приглашал нас на еврей­ский пасхальный обед, где обычно бывали фаршированная рыба и куриный бульон с кнейдлах (клецками из мацы), Бабель говорил: «От такого обеда ожидоветь можно».

Курил Бабель немного; работая, не курил вообще, а ко­гда приходили гости, он угощал мужчин гаванскими сига­рами и закуривал сам. Сигары в деревянной коробочке с надписью “Havana ” были у Бабеля всегда и лежали на отдельном столике. У кого-нибудь в гостях он закуривал и папиросу.

Пить вино и особенно водку Бабель почти не мог, но когда уж очень угощали и заставляли, то Бабель, выпив, как-то сразу становился бледным, и я понимала, что боль­ше пить ему нельзя, и вмешивалась.»

Антонина Пирожкова. Я пытаюсь восстановить черты: о Бабеле – и не только о нем. Воспоминания., М., АСТ.,2013 г., стр. 571-575