Выполняется запрос
 

Эмоциональная организация деятельности Женщины - главы Теософского общества

Автор:
Матущенко Виктория Владимировна

«Никакой работой в первый вечер мы не занимались, на сле­дующий день я начала понимать, какой образ жизни у Блават­ской и какая жизнь предстоит мне, пока я буду жить у нее.

Для того чтобы представить себе, какой образ жизни вела Блаватская в то время, достаточно описать всего лишь один день.

В 6 часов меня разбудил слуга, который вошел с чашкой кофе для мадам. Слегка освежившись, она встала, оделась и к 7 часам уже сидела за письменным столом в гостиной.

Она сказала, что это ее неизменная привычка и что завтрак будет подан к 8 часам. После завтрака она снова села за пись­менный стол, и начался по-настоящему трудовой день. В час был подан обед, на который я пригласила ее звонком маленького ко­локольчика. Иногда она приходила сразу, а иногда дверь ее ком­наты часами была закрыта. Швейцарка-служанка приходила ко мне со слезами на глазах, и в голосе ее звучало недоумение, ко­гда она спрашивала, что делать с обедом мадам, который либо остыл, либо зачерствел, либо подгорел, в общем, был совершен­но испорчен. Наконец приходила Блаватская, уставшая и голод­ная после многочасового труда. Тогда или готовили новый обед, или посылали в гостиницу за вкусной едой.

В 7 часов она откладывала работу, и после чая мы обыч­но проводили время вместе. Удобно усевшись в большом крес­ле, Блаватская часто раскладывала пасьянс, как она говорила, для того, чтобы облегчить голову. Было похоже, что механиче­ский процесс раскладывания карт снимает с нее усталость за це­лый день. По вечерам она никогда не разговаривала о теософии. Умственное напряжение за день было настолько сильным, что ей необходим был отдых. Я добывала для нее как можно боль­ше журналов и читала ей вслух статьи или отдельные выдержки, предварительно выбрав то, что, на мой взгляд, ей могло быть ин­тересно. В девять часов она шла спать.

Перед сном она прочитывала кипу русских газет. По такому расписанию проходили все наши дни. Единственное отличие за­ключалось в том, что иногда дверь между кабинетом и гостиной, в которой я сидела, оставалась открытой и мы время от време­ни переговаривались, я писала письма, и мы обсуждали их со­держание.

Посетителей было очень мало. Раз в неделю приходил врач справиться о здоровье Блаватской и обычно задерживался на час, чтобы пошептаться со мной. Иногда, но это редко, наш управ­ляющий, еврей, рассказывал какую-нибудь смешную историю из жизни — это была хорошая разгрузка в нашей монотонной жиз­ни, заполненной ежедневным трудом.[…]

«Злые Гении»: жизненная стратегия АНТИличности фото
«Злые Гении»: жизненная стратегия АНТИличности

Известно: в историю можно войти с парадного входа, а можно с черного. Тех, кто входит с парадного, обычно называют великими людьми, иногда гениями. Тех, кто входит с черного, – «злыми гениями».

Один из первых вопросов, с которых началась эта книга, – а существуют ли они, злые гении? Может быть, их придумали массовая культура и искусство: сумасшедших ученых, диктаторов, мечтающих поработить мир, комиксовых суперзлодеев?

Теперь, спустя два года после того, как начался сбор материалов по теме, можно сказать утвердительно. Да, «злые гении» существуют. Но то, какими рисуют их литература и кино, ничего общего не имеет с реальностью.

Раньше я не упоминала о присутствии в Вюрцбурге индуса, который на некоторое время стал главной фигурой в нашем ма­леньком обществе.

Однажды в Адьяре к мадам Блаватской пришел индиец, из­мазанный грязью, в оборванной одежде, с несчастным выраже­нием лица. Он упал к ней в ноги и со слезами умолял его спа­сти. После расспросов выяснилось, что в состоянии религиозной экзальтации он убежал в джунгли с мыслью оставить общество, стать «обитателем леса» и посвятить свою жизнь религиозному созерцанию и занятиям йогой. Там он присоединился к йогу, ко­торый взял его себе в ученики, и провел некоторое время, изу­чая трудную и опасную систему «хатха-йога», основанную глав­ным образом на физических упражнениях, направленных на раз­витие физической силы.[…] Какие об­стоятельства заставили его прийти к Блаватской, осталось не­ясным. Но он пришел именно к ней, и она его приютила, успо­коила, одела и накормила, а потом по его просьбе начала учить правильному спиритуалистическому пути развития, философии раджа-йоги.

Он клялся ей в пожизненной преданности, и, когда она уезжала из Индии в Европу, он попросил, чтобы она взяла его с собой.[…]

Но долго в Вюрцбурге он не прожил. Ма­дам Гебхард прислала ему сердечное приглашение навестить ее в Эльберфельде, и однажды утром, после долгой сцены расстава­ния с мадам Блаватской, сказав ей, что она была для него боль­ше, чем мать, и что дни, проведенные с ней, были самыми сча­стливыми в его жизни, он отбыл, и я должна с сожалением ска­зать, навсегда. Я бы не хотела долго задерживаться на случаях, подобных этому, а их было, к сожалению, немало. Однако из всех случаев неблагодарности и предательства по отношению к Бла­ватской этот был для нее одним из самых болезненных. Я хочу здесь рассказать о тех причинах, которые наряду с умственным и физическим истощением помешали более быстрому темпу ее ра­боты и немало ее огорчали.

Тихая кабинетная работа, которую я пыталась описать, про­должалась недолго.

Однажды утром над нами разразилась гроза. Как-то с ут­ренней почтой без всякого предупреждения Блаватская получи­ла копию известного «Доклада Общества психических исследо­ваний».

Полная неожиданность явилась для нее жестоким ударом. Я никогда не забуду тот день. Войдя в ее кабинет, я застала ее си­дящей с открытой книгой в руках в состоянии полнейшего от­чаяния.

- Это, — кричала она, — карма Теософического общества, и она обрушилась на меня! Я козел отпущения! Я предназначе­на для того, чтобы искупать все грехи общества, и теперь, ко­гда меня держат за великого самозванца и русского шпиона, кто будет прислушиваться ко мне? Кто будет читать «Тайную док­трину»? Как мне выполнить работу Учителя? О, проклятый фе­номен, который я демонстрирую лишь для того, чтобы доста­вить удовольствие близким и тем, кто вокруг меня. Какую жуткую карму  я несу! Как мне все это пережить? Если я умру, работа Учителя  окажется впустую, а общество распадется.

В приступе гнева она обычно не слушала никаких доводов, повернувшись от меня, она сказала:

- Почему вы не уходите? Почему вы меня не оставляете? Вы баронесса, вы не можете оставаться с униженной женщиной, которую опозорили перед всем миром, на которую будут пока­зывать пальцем как на обманщицу и самозванку. Идите, пока на вас не пала тень моего позора.[…]

В письмах, которые к нам приходили, не содержалось ниче­го, кроме оскорблений и обвинений, отставок Братьев, апатии и страха у тех, кто остался. Это было временем испытаний. Само существование Теософического общества оказалось под угрозой, и Блаватская чувствовала, что почва уходит из-под ног.

Ее сердце было глубоко ранено, а гнев и негодование не по­зволяли прислушаться к призывам о спокойствии и уверенно­сти. Ничего не помогало. Она решила тотчас отправиться в Лон­дон и уничтожить своих врагов в огне собственного гнева. Нако­нец, однако, я ее утихомирила, но только на время. Каждая почта только усиливала ее злобу и ярость. Через некоторое время ни о какой продуктивной работе не могло быть и речи. Она поняла, в конце концов, что нет никакой надежды на легальную работу в этой стране, а только в Индии.[…]

В дополнении к моему собственному отчету об этом трудном времени я могу процитировать также высказывания мистера Синнета об этом периоде, включенные в его работу «Эпизоды из жизни мадам Блаватской».

«Целых две недели, - говорит он, - смятение чувств мадам Блаватской не позволяло ей работать. Её вулканический темперамент сослужил ей плохую службу. Письма, заявления, протесты, на которые она тратила всю свою энергию в течение этих двух жутких недель, почти никого их холодной публики, не симпатизирующей ей, не заставляли поверить в её правоту, и не стоит заострять на них внимание. Я заставил ее сменить тон в одном из протестов, чтобы я смог включить его в памфлет, который собирался издать в конце января. Я хотел правильно показать причины ее негодования для того, чтобы она была понята ее близкими друзьями. Её тон мог вызвать в непосвященном человеке ощущение жажды реванша, готовность к свирепой мести. И только те, кто хорошо ее знал, а это было всего с полдесятка человек из ее близкого окружения, кто уже видел ее в подобных бурных состояниях, были уверенны, что если бы ее враги вдруг попали ей в руки, то ненависть ее к ним лопнула, как мыльный пузырь.» […]

Частенько на ее рабочем столе я находила листок бумаги с непонятными для меня каракулями, нарисованными красными чернилами. На вопрос, что они означают, она отвечала, что они изображают график ее работы на день. Это было еще одно дополнительное свидетельство так называемых «посланий свыше», которые так жарко обсуждались даже в среде Теософического общества, вызывая бесконечные насмешки. «Красные и синие говорящие послания», - так справедливо называл их Х.»

Александр Сенкевич. Елена Блаватская. Между светом и тьмой., М., Алгоритм., 2012 г., стр.442-443,344-345, 446, 448.