Выполняется запрос
 

Уклонение от армии И.Я. Гинцбурга

Автор:
Романов Александр Олегович
Персоналия(ии):

«В это время я получил на гродненского воинского присутствия предписание немедленно приехать для отбывания воинской повинности. Хотя в академии я был уже в натурном классе, по, чтобы получить отсрочку, надо было иметь малую серебряную медаль. Поговаривали, что некоторые получали эту медаль раньше времени, когда подходил срок военной службы. Надо было хлопотать, просить, и канцелярия приходила иногда на помощь юношам, если за них хлопотали. Впрочем, так только рассказывали; я же ничего не предпринимал и решился как-нибудь самостоятельно справиться с этим делом. Одновременно с предписанием начальства, я получил письмо и от дядюшки: он настоятельно советовал не приезжать в Гродно: «Если приедешь, то хромого, слепого — тебя возьмут, ибо в Гродно детки самих депутатов (по производству набора) разбежались, и не хватает положенного числа рекрутов». Итак, меня требовали в Гродно. Но так как там евреи уклонялись от воинском повинности, то и мне не следовало туда приезжать.

Я, правда, находился в несколько ином положении, чем другие мои единоверцы, скученные в провинции: русский язык я отчасти знал, русских полюбил и с ними сблизился, но все таки старался избавиться от воинской повинности. И понятно почему: бросить на несколько лет любимое дело искусства, носить тяжеловесное ружье на своем слабом, покатом плече, есть пищу, которую мой желудок не переваривает, жить в атмосфере, которую мои легкие не переносят, — это была печальная перспектива. Но после того, что я уже претерпел однажды в Гродно, после того, что написал мне дядя, я решился, если и служить, то только не в провинции. А этого я мог достигнуть службой вольноопределяющимся, что давало право выбора места службы и проживания на частной квартире, а также возможность иметь свою, не казарменную пищу. И вот, когда я получил из Гродно бумагу с требованием приехать для отбывания воинской повинности, я немедленно стал хлопотать о том, чтобы остаться служить в Петербурге. В гвардию, конечно, меня не принимают; армейских полков только два, но в Новочеркасском евреям отказывают. Иду в единственный пехотный резервный батальон. Полковой командир сердито читает мою рекомендацию из академии. «Что такое конференц-секретарь?» спрашивает он. Я объясняю. «А где эта академия художеств находится? Чем вы там занимаетесь?». И, разузнав все, полковник говорит: «Все таки не могу вас принять». Рассказываю я о своей беде знакомому, у которого в это время был генерал Новицкий. «Я охотно вам это устрою», сказал любезно генерал: «Только надену ордена и съезжу к командиру; посмотрим, как он вас не примет».

На следующий день, когда я явился к командиру, он уже менее сердито сказал: «Зачем вы беспокоили генерала? Я вас принимаю. Но знайте, чтобы у меня художеством не заниматься! Вы будете у меня жить в общей казарме». И более тихим голосом прибавил: «Пойдите в канцелярию; там вам скажут, какие бумаги подать». В канцелярии меня окружают дежурные офицеры. Молоденький, красивый брюнет меня спрашивает: «Вы какой художник? Портреты делаете?» — «А меня можно снять?» спрашивает другой, толстый, рыжий поручик. «Самое удобное мое лицо», говорит третий: «У меня усов нет». Однако, по моему делу они отослали меня к главному письмоводителю. Это был унтер-офицер, маленький, сгорбленный, на вид очень скромный, но с хитрыми, бегающими глазами. «Поздравляю вас, радуюсь за вас», говорит он тихим вкрадчивым голосом: «Счастье, что генерал приехал, а то наш командир строгий. Теперь вот что: принесите копии со всех ваших бумаг, а главное — не забудьте медицинского свидетельства, которого у вас не хватает. Когда всё это принесете, мы вас тотчас зачислим, задержки не будет. Впрочем, можете теперь уже считать себя принятым».

Секреты великих ПОЛИГЛОТОВ: языковой БАРЬЕР и ТВОРЧЕСТВО фото
Секреты великих ПОЛИГЛОТОВ: языковой БАРЬЕР и ТВОРЧЕСТВО
Шушпанов Аркадий Николаевич

Перед человеком, который выбрал заниматься серьезным, творческим Делом, стоит немало барьеров. Один из них – языковой. Как преодолеть его быстрее?

Опыт знаменитых полиглотов собран и систематизирован всего в несколько принципов. Каждый, прочитавший книгу, пользуясь ими, может, как из конструктора, составить личный метод изучения языка.

Книга адресована читателям, перед которыми встала задача освоить иностранный язык, а также интересующимся вопросами творчества.

«Итак, я принят», думал я, выйдя из канцелярии: «Достиг того, о чем месяц хлопочу». Однако ж, мне жутко стало. При выходе из казарм, я увидел группу молодых солдатиков; их обучали. Неужели и я также часами буду стоять на холоде, носить тяжелое оружие, делать гимнастические упражнения. А ведь здоровье-то мое плохо, еле-еле в казармы тащусь. Но вспомнив Гродно, пристава; слова дядюшки, я примирился со своим положением.

Рассказываю я друзьям о том, что меня приняли, но что у меня не хватает медицинского свидетельства. Знакомый военный врач, старик Городков, спрашивает меня: «Неужели будете служить? Ведь вы для службы негодны. Эго видно по наружности: груди не хватает, да и рост слишком мал». Рассказываю я ему о своем положении, о том, что не хочется мне ехать в Гродно, где служить придется при еще худших условиях; здесь же мне легче служить, и академия близко. «Нет, где вам служить!» говорит доктор: «А насчет свидетельства приходите ко мне завтра в корпус; там я вас освидетельствую и выдам вам документ». На следующее утро, придя в кабинет доктора, я застал там целую комиссию врачей. Все меня взвешивали, измеряли, выстукивали грудь, выслушивали и затем за подписями всех выдали мне свидетельство с приложением казенной печати. «Ну, вот и документ», улыбаясь, говорит главный врач: «Снесите это в полк. Посмотрим, как она вас примут» — «Ведь мне хуже будет», говорю я: «Если не примут, в Гродно пошлют». — «Не ваше дело! Отдайте бумагу. Какой вы солдат! Вам надо художеством заниматься, а не военным быть».

Несу все свои бумаги в полк. Письмоводитель их просматривает и говорит: «Вот прекрасно, теперь все в порядке. Сегодня же приму вас». По, читая мое медицинское свидетельство, он широко раскрывает глаза от изумления и тихо говорит мне: «Послушайте, ваше дело скверно, с такой бумагой вы не можете поступить. Советую, подите к нашему полковому доктору, попросите: он человек добрый, он даст вам такое свидетельство, которое будет годиться; а эту бумагу лучше не показывайте. Да и написали вам бумагу: точно полтора понедельника осталось вам жить». Но посмотрев на меня, он прибавил: «А действительно, какой вы худенький и маленький!» — «Да, я действительно нездоров», жалуюсь я. «Но тогда какого чорта вы к нам поступаете, хлопочете и рветесь на службу?» — «Что делать: мне нужно отбыть воинскую повинность. Не хочется мне ехать в Гродно. А если бы не необходимость, то ни за что не служил бы: здоровье плохое, да и в академии учусь». — «Так, значит. вам служить не хочется?» замигал быстро глазами письмоводитель: «Так бы и сказали. А я-то все думаю, что вам хочется служить. Что ж, можно и иначе устроить: вот напишу вам бумагу в городскую думу, чтобы вас там освидетельствовали. Снесите ее и, если дело уладится, приходите ко мне потом на квартиру».

Снес я свидетельство в думу. Председатель воинского присутствия, прочитав ее, так разозлился, что я от страха чуть не убежал. «Как смел полк нам предписать нас освидетельствовать?! Я задам нахлобучку тому, кто это написал! Не их дело! Поезжайте к Гродно, в наш участок!» Опять горе; все хлопоты потеряны напрасно. Жалуюсь знакомым, рассказываю о своей беде. Но генерал Новицкий еще раз заступается за меня. Он был близко знаком с гродненским губернатором, который находился тогда в Петербурге, и рассказал ему всю мою историю. Губернатор призывает меня к себе и советует мне подать ему же прошение о том, чтобы мне освидетельствоваться в Петербурге. «Эту бумагу отправьте в Гродно моему вице-губернатору; он ее сюда мне перешлет, а я уже поговорю со здешним губернатором». Но случилось другое. Вице-губернатор в Гродно передал мою бумагу воинскому начальнику, который прислал мне телеграмму... чтобы я немедленно явился в Гродно, Казалось, дело мое совершенно погибло.

Я был в отчаянии. «От кого это, наконец, зависит?» спрашивает В. В. Стасов, которому я рассказал о споем горе. «От министра внутренних дел», отвечаю я. «А кто товарищ его?» задумался Стасов: «Ба, да ведь он товарищ мой по правоведению! Попробую, попытаюсь. Вы тут, Элиас, подождите, а я сейчас сбегаю к нему». Через короткий промежуток времени Стасов возвращается радостный. «Ну, Элиас, вот вам и устроил. Все кончено. Прохожу я к товарищу министра. Сейчас же меня принимает, встречает меня с распростертыми объятиями. «Вы, Владимир Васильевич, во мне. Что вас заставило прийти?» Я ему так и так, вес рассказал, а он, не дав мне договорить, спрашивает: «Не еврей ли он?» Да, говорю, евреи. «Жалко», отвечает министр: «Я дал себе слово для евреев ничего не делать». А я ему о вас запел. Тогда он и говорит: «Вы даете мне слово, что это человек хороший?» Даю. Он надавил пуговку и моментально распорядился о вас. Вот как скоро!

— «Да», подумал я: «надавил пуговку, и я избавился от всего».


Через несколько дней меня в думе освидетельствовали и нашли меня к военной службе совершенно негодным. Этим и закончилась моя эпопея о воинской повинности. Целый месяц ходил я по казармам, по канцеляриям, часами стоял у дверей полкового командира, и это так подорвало мое и без того слабое здоровье, что я стал сильно кашлять, и у меня показалась кровь из горла».

Гинцбург И. Из прошлого: воспоминания. – Л.: Гос. Издательство, 1924. – стр. 58-62